Воскресенье, 16 марта 2008 14:20

“Хорошо, когда люди понимают, зачем они вышли на сцену” Избранное

Автор
Оцените материал
(0 голосов)

С 4 по 10 марта в Будапеште проходил 5-й Международный конкурс балета имени Рудольфа Нуриева, посвящённый 70-летию со дня его рождения. Председателем жюри была приглашена Майя Плисецкая. В рамках конкурса она встретилась с учащимися Балетной академии, которые после просмотра фильма расспросили Майю Михайловну о её жизни, творчестве и взглядах на искусство.


– Как началась Ваша карьера?


– Как у всех, я начала учиться в балетной школе. С детства мечтала быть драматической актрисой, но в 8 лет в драматический театр не отдают, поэтому меня отдали в балет, моя мать была киноактрисой,  тётка - драматической актрисой, с 5 лет я ходила в драмтеатр, но получилось, что стала балериной. Я всегда танцевала и всегда любила танцевать. Правда, не любила работать, мне было скучно, хотелось сразу танцевать. У меня была большая практика, потому что в школу при Большом театре всегда приглашались знаменитые хореографы и ставили много постановок для детей, постоянно устраивали концерты, и всегда меня приглашали выступать и с классическими, и с народными танцами. Когда началась война, я уехала и пропустила целый год, а когда вернулась, Большой театр эвакуировали в Куйбышев. В Москве остался филиал Большого, шли все спектакли, и не хватало артистов, занимали всех подряд, и выпускников в том числе. Я сразу стала выступать на сцене, и когда основная труппа театра вернулась в Москву, у меня уже был подготовлен большой репертуар. В 18-19 лет я станцевала в Большом театре “Раймонду”. Это было началом моей карьеры в качестве солистки театра.


– Какую бы школу Вы назвали самой сильной?


– Есть везде хорошие, средние и даже плохие педагоги. В Ленинграде в хореографическом училище преподавала Агриппина Ваганова, которая потрясающе знала анатомию человеческого тела и знала, как правильно его развивать, поэтому педагогом она была блестящим, поэтому и школу она создала блестящую. Сейчас увлекаются огромными шагами, когда одна нога идёт вверх, а другая за ней не поспевает, сгибается в “банан”, а это не эстетично. Если же вы можете поднять ногу и вторая при этом вытянется как застывшая архитектура без надломленной линии, тогда будет красиво. И спина должна быть прямая. Школа должна строиться на правильных движениях.


– У Вас было много партнёров, кого бы Вы выделили прежде всего?


– Я станцевала огромное количество спектаклей, с большим количеством партнёров, всех и не помню. Но самое главное для партнёрши, это удобные руки партнёра. Когда он может и поднять, и поддержать, вовремя сделать обводку, поддержать во время пируэтов. Для меня всегда в партнёре был важен артист, который играет, как в кино. Таким, без гримас, настоящим драматическим артистом был Фадеичев.


– Как выстраивались Ваши роли, что Вам помогало в работе над образом?


– Вспоминаю работу над образом Одиллии из “Лебединого”. Мы все знали, что она демоница и дочь злого гения Ротбарта. Но потом из Франции вдруг выяснилось, что она лебедь, просто чёрный лебедь. Может быть, для кого-то это было безразлично, а у меня был шок. Одиллия – лебедь, дочь злого волшебника Ротбарта, воплощение зла. Почему-то считается, что чёрный лебедь должен быть злым, а вы знаете, как белые лебеди шипят, какие они злые? Я выстраивала свой образ, представляя, что Ротбарт послал Одиллию смутить принца, стать двойником Одетты. У неё должно быть совсем другое поведение, отсюда её настороженность, она должна произвести хорошее впечатление на Зигфрида и обмануть его. Многие делают такие страшные позы, которые только его пугают. Здесь должна быть масса нюансов в поведении.


– Расскажите о своей работе с Морисом Бежаром.


– Я встречалась с Бежаром, и не раз. Он дал мне очень много. Я всегда стремилась к новому, а нам это было запрещено, мы были рабами советской власти. Нам разрешали танцевать только старую классику, да и то не всю. Когда открылся “железный занавес”, в СССР стали приезжать главы разных государств, всем говорили, как замечательно жить при советской власти, и очень хвалились балетом. Всегда “угощали” балетом, почти всегда “Лебединым озером”, всегда приглашали танцевать меня, бывало, даже каждый день, и чтобы не было скучно, я меняла характеры, меняла головные уборы, формы и размеры пачек, всё, что было возможно... И всегда мечтой моей было станцевать новый балет. И когда действительно стало немного свободнее, на острове Святого Стефана в Югославии я увидела, как сербская балерина танцевала “Болеро” Бежара и в первый раз в жизни я просто заболела. Я поняла, что это мой хореограф и мой балет, хотя до этого никогда не хотела повторять то, что уже кто-то танцевал. И “Лебединое озеро” я танцевала так, как никто ни до меня, ни после меня не танцевал. Мне удалось попасть к Бежару и сделать с ним “Болеро”, затем была “Айседора”, потом “Аве Майя”, всего для меня он поставил 5 минибалетов. Пусть немного позже, но всё равно это случилось.


Балет “Айседора” был необыкновенным новшеством, как взрыв атомной бомбы, со сцены говорить - это было невиданно и неслыханно. Бывало, прежде я с трудом учила что-то новое, постигала лишь со временем, но “Айседору” Бежар сделал мне за три репетиции. Там 7 танцев на музыку 7 композиторов. В меня, естественно, входила хореография Бежара, я её сразу запоминала, конечно, за счёт гения Бежара, а другие спектакли шли не так.


К моему 70-летию Морис Бежар поставил спектакль “Аве Майя” на музыку “Аве Мария”. Пока звучала молитва, он танцевал, когда музыка закончилась, он остановился, сказав: “Я самый быстрый балетмейстер в мире!” Он смог поставить за 5 минут спектакль, а я потом с видеозаписи его выучила.


– Какую музыку Вы любите?


– Вы спрашиваете, что мне больше нравится - “Чижик-пыжик” или Бах? К счастью, гениальной музыки написано безумно много. Как бы мы жили без музыки? Одно из самых гениальных изобретений человека – оркестр, и это феноменально!

 

– Как Вы работали над “Кармен”?


– Сейчас уже никто не помнит, что Альберто Алонсо затеял тогда политический спектакль. Он одел на действующие лица белые маски, сделав их безликими. Первоначально сцена была жёлтая, как в цирке. За своеволие карали, и если кто-то хотел сказать своё слово, сажали, стреляли, убивали, но нашлась такая Кармен, которой было всё равно. Она должна была сказать своё слово, и не потому, что Хосе был мягкий, а Эскамильо - представитель власти, Кармен его тоже испытывала.


На гастролях на Кубе, когда мы танцевали “Кармен”, вышел такой случай. Теперешний глава государства, а тогда ещё молодой человек Рауль Кастро после спектакля подошёл к Александру Лавренюку, который исполнял роль Эскамильо, дал руку и сказал: “Хелло, коллега милитер”. Он отлично понял, что это был действительно первый политический спектакль. И наше руководство это тоже поняло, и тихо вместо второго спектакля “Кармен” в афишу поставили “Щелкунчика”. Затем Большой должен был отправиться на гастроли в Канаду, приехал канадский импресарио и заявил, что счастлив взять что-то новое, кроме “Спящей красавицы”. Декорации пароходом уплыли в Канаду, а “Кармен” тем временем запретили. Меня вызвала с себе министр культуры мадам Фурцева, заявив, что нам нужно будет станцевать “Дон Кихота”. Мы жили в рабской стране и должны были подчиняться, но я сказала, что не буду: “Что же я скажу публике, почему я танцую другой спектакль?” Фурцева настаивала: “Вы скажите, что “Кармен” не готова”. - “Нет, я этого не скажу, я скажу, что её запретили”.


После этого Фурцева была в истерике, и я была в истерике. Я не поехала на гастроли, и спектакль “Дон Кихот” танцевали другие артисты.


Теперь наступило такое время, и молодые балерины, которые танцуют “Кармен”, даже не понимают, почему балет тогда не разрешали. Долго надо рассказывать, и всё с самого начала. Кроме того, там был какой-никакой, но секс, а при коммунизме, как известно, секса не было. Они, наверно, своих детей делали в шубах... Короче говоря, сейчас я вам об этом рассказываю, но тогда это могло стоить мне если не жизни, то карьеры.


– Какие Ваши любимые роли?


– Мне проще ответить, какие нелюбимые, те я и не танцевала. Всё, что я танцевала, мне нравилось.


– Были ли вокруг Вас интриги в Большом театре?


– Где есть люди, там есть и интриги, и не обязательно только в балете. Существует зависть к любой работе, если у тебя чего-нибудь больше и лучше, то тебе завидуют.


– Какие предметы Вы считаете самыми важными в балетных школах?


– У нас в школе был классический танец, характерный танец, исторический танец и даже физкультура. Я считаю, что мучить детей не надо, потому что ребенок слабый и нельзя много часов его заставлять стоять в неестественной позе. Дети очень устают, и я против того, чтобы заниматься много часов. Нужно столько, сколько человек может учиться, не мучая тело, надо, чтобы взрослые разумно это понимали. Я думаю, учиться балету нужно 7 лет, и этого достаточно.

 

– Были ли у Вас танцы модерн?


– Нам не разрешали танцевать танцы модерн, хотя я их очень люблю. Этому учат в труппе Мориса Бежара, с детьми занимаются певцы из Гранд Опера, преподают драматическое мастерство, а не химию...


– Как Вы всегда оставались худой, была ли у Вас диета?


– Я никогда не была на диете и всегда хотела ещё похудеть, сейчас я гораздо толще...


– Почему Вы так мало играли в кино?


– Это были небольшие роли княгини Тверской в “Анне Карениной” и в “Чайковском”, там я даже спела. Хотела сыграть большие и интересные, но меня не приглашали.


– Какой должна быть идеальная форма балерины?


– Мера очень важна в балете,  надо быть не слишком высокой и не слишком маленькой, без лишнего веса, ведь надо думать о партнёре, считаться с ним. И многое зависит от внешнего вида.


– Почему Вы не преподаёте?


– Я иногда даю мастер-классы в разных странах. Но у меня не получается жить на одном месте. Я езжу по миру, живу в разных городах и странах: и в Мюнхене, и в Москве, и в Литве. А для того чтобы преподавать, нужно жить на одном месте. Поэтому я беру приглашения только на мастер-классы, и там я не выворачиваю людям пятки, а танцую все свои партии, роли, и, что безумно важно, я заставляю слушать музыку. Сейчас большая мода, чтобы дирижёры “попадали под ногу”. Это плохо. Мне один дирижёр жаловался, что его замучили балерины, одной нужно быстро играть, другой медленно, третьей оттянуть финал. А играть надо так, как написано в партитуре у автора. И если балерина не может ритмично станцевать, пусть идёт домой. Нельзя портить музыку. На такие вещи я обращаю внимание. Нужно заниматься творчеством.


– Каково Ваше мнение о молодых танцовщиках?


– Сейчас танцуют много лучше, чем раньше, и я это отношу на счёт спорта. Каким теперь стал спорт? Футболисты - это гладиаторы, как прыгают, бегают - раньше такого не было. Девочки раньше прыгали с шестом на три с половиной метра, и все восхищались, а теперь прыгают на пять метров! Мы уже не можем восторгаться прежними. Посмотрите старые плёнки спектаклей Большого театра, лучше бы не было этих плёнок! Тогдашние премьеры теперь смотрятся в лучшем случае как кордебалет.


– На что Вы обращаете внимание как член жюри конкурса: на личность танцовщика или на технику?


– Я на всё смотрю: и на технику, и на музыкальность, и на выворотность. Вы знаете, очень хорошо, когда люди понимают, зачем они вышли на сцену. Это бывает нечасто и, наверное, оттого, что они не думают. А это важно, отсюда идёт образ. Очень редко бывает, что танец производит впечатление и затрагивает душу, и в моей жизни было очень мало людей в балете, кто соответствовал этим требованиям. Бывают балеты модерн, и хорошо выдуманы, и смотреть интересно, и аплодируешь, но, придя домой, сразу всё забываешь. Значит, не шло из души. У Баланчина балеты ни про что, но про музыку, а тогда это тоже интересно, если совсем не про что, тогда и не надо. Публика любит смотреть про что. Я когда в Индии танцевала па-де-де из “Дон Кихота”, у меня спрашивали, про что это. А когда потом танцевала лебедя, никто и не спрашивал. Люди любят про что, и я тоже люблю про что.


Я принимаю любое талантливое искусство, оно видно и понятно. Кто-то говорит: “Я, наверное, ничего не понимаю в искусстве, я глупый человек, если другие говорят, что это здорово”. Я думаю, тогда это не здорово. Я всю жизнь любила публику, которая пришла на спектакль в первый раз, хоть и неискушённая, но сразу понимает суть. А если надо долго объяснять, нужно ли такое искусство?


– Скажите о Вашем муже.


– Я не буду многословной, могу сказать, что мне очень повезло, у меня лучший муж в мире.


На этом закончился долгий разговор с легендарной балериной, но дети ещё долго подходили к ней, чтобы получить заветный автограф и просто прикоснуться с живой богине балета.


Нина ПОПОВА

Прочитано 1299 раз

Оставить комментарий

Убедитесь, что Вы ввели всю требуемую информацию, в поля, помеченные звёздочкой (*). HTML код не допустим.

ПЕЧАТНЫЕ ИЗДАНИЯ

ГАЗЕТА ПУТЕВОДИТЕЛЬ
Путеводитель по Венгрии с картой
Архив Архив

РЕКЛАМА

РК НА FACEBOOK