Понедельник, 02 сентября 2019 05:58

Венгерская революция 1848-1849 гг.: взгляд через 170 лет

Автор Александр СТЫКАЛИН
Оцените материал
(2 голосов)

13 августа 1849 г. у села Вилагош в комитате Арад (на крайнем западе современной Румынии) 30-тысячная венгерская революционная армия сложила оружие, безоговорочно капитулировав перед семикратно превосходившим ее 200-тысячным русским войском. Ее командующий, талантливый полководец генерал Артур Гёргей, на всю оставшуюся жизнь пожертвовав своей репутацией, пошел на унизительный акт во избежание бессмысленного кровопролития и истребления самого цвета своей нации. Альтернативы у него не было: с Запада революционную армию теснили австрийские императорские войска во главе с генералом Гайнау, сторонником беспощадной расправы над мятежной Венгрией. В тот же день российский фельдмаршал И.Ф. Паскевич приказал доложить императору Николаю I: «Венгрия у ног Вашего Величества!»

Закончившись поражением, революция 1848-1849 гг., однако, продолжает восприниматься в Венгрии как одно из культовых событий в истории страны, предмет национальной гордости, что находит отражение и в законодательстве. День начала революции - 15 марта - отмечается, как известно, в качестве национального праздника в одном ряду с другим национальным праздником (23 октября), связанным со столь же значимым событием венгерской национальной истории - днем начала антитоталитарной революции или восстания 1956 г., поднятого против диктатуры сталинского типа. Понятно, что в последнем случае речь идет о событиях, долгие годы (вплоть до конца 1980-х годов) преподносившихся и отечественной, и венгерской коммунистической пропагандой как контрреволюция, однако в сегодняшнем венгерском историческом сознании связь между обеими культовыми датами ощущается довольно явно, они воспринимаются как два звена в единой национальной революционной традиции, причем события более поздние подтверждают хорошо известные высказывания Карла Маркса о том, что революции и их творцы зачастую предстают перед современниками в одеждах минувших эпох, чтобы, апеллируя к исторической памяти нации, легитимизировать себя в ее глазах.

В самом деле, драматические события осени 1956 г. сопровождались масштабным возрождением революционной символики 1848-1849 гг. Так, перезахоронение главной жертвы тоталитарной диктатуры Ракоши, видного коммунистического политика Ласло Райка, казненного в октябре 1949 г. на основании сфальсифицированных обвинений, состоялось 6 октября, в день, когда австрийские власти после подавления в 1849 г. революции казнили 13 военачальников венгерской революционной армии (так называемых «арадских мучеников»). Массовые действа, с которых и началось венгерское восстание 23 октября 1956 г., были сознательно организованы революционно настроенной молодежью в памятных местах, связанных с революцией 1848 г., причем сама эта молодежь открыто позиционировала себя продолжательницей тех революционных традиций - первый митинг прошел у памятника Шандору Петёфи, где великий национальный поэт читал 15 марта свои стихи, а митинг польско-венгерской солидарности состоялся у памятника польскому генералу Юзефу Бему, в 1848-1849 гг. командующему венгерским революционным войском в Трансильвании. Лозунги студенческой демонстрации 23 октября под броским заголовком «16 пунктов» вызывали в исторической памяти венгров ассоциации с «12 пунктами», с которыми молодежь Пешта выступила 15 марта 1848 г. против власти Габсбургов. В число программных требований инициаторов этой массовой манифестации входили восстановление герба страны, утвержденного в 1849 г. тогдашним харизматическим лидером нации Лайошем Кошутом, порвавшим с венским двором, и провозглашение 15 марта национальным праздником (кстати, одна из возникших на новой революционной волне газет так и называлась - «15 марта»). Эти требования поддержало в конце октября и правительство Имре Надя, намереваясь поставить их на рассмотрение первой же сессии венгерского Госсобрания. 1 ноября 1956 г. оно также одобрило использование формировавшейся на новой основе Национальной гвардией воинских званий и знаков отличия образца 1848 г. Примеры можно продолжать. Происходившее в Венгрии осенью 1956 г. воспринималось современниками прежде всего в революционных категориях, что нашло выражение в публицистике и программах различных сил, вышедших в течение считанных дней октября-ноября на политическую арену. В венгерском сознании того времени под контрреволюцией понимали только стремление к реставрации реакционного режима Хорти, но отнюдь не возврат к ситуации 1945 года, сложившейся в результате победы над нацизмом во всемирном масштабе, и отнюдь не поиски новых форм общественного устройства, призванных прийти на смену свергнутой сталинской диктатуре.
Существуют, однако, и немалые различия в том, как воспринимаются и отмечаются сегодня в Венгрии оба национальных праздника. 15 марта остается в массовом сознании праздником, объединяющим нацию на основе незыблемых патриотических идеалов, и эта даже несмотря на различия в трактовках событий 1848-1849 гг. разными политическими силами - так, либералы и социалисты делают акцент на демократическом или либеральном содержании революционных программ тех лет, тогда как консервативные, националистические силы вообще сознательно избегают слова «революция», не вызывающего в этих кругах позитивных коннотаций, и трактуют происходившее почти исключительно как антигабсбургскую национально-освободительную борьбу.

В отличие от 15 марта символическая дата 23 октября со времени падения в 1989-1990 гг. государственного социализма не столько объединяет, сколько разделяет венгров, и это несмотря на то, что сегодня фактически ни одна политическая сила в стране не считает оправданным тогдашнее советское силовое вмешательство в дела страны. Разделяет потому, что некоторые участники тех событий живы до сих пор или по крайней мере активно участвовали в политической жизни посткоммунистической Венгрии вплоть до начала XXI в. и противоборствовали между собой, при этом не уставая декларировать свою преемственность тем или иным политическим силам 1956 г., по-своему апеллировавшим и к традиции 1848 г. и по-разному ее трактовавшим.

Вместе с тем венгерская революционная традиция 1848 г. не была достоянием одних лишь венгров, о чем свидетельствуют огромный международный отклик на революцию и осмысление ее уроков многими выдающимися умами эпохи, включая Маркса, Герцена (много общавшегося с Л. Кошутом в эмиграции), Бакунина. Это было не только едва ли не самое яркое событие в общеевропейском революционном процессе 1848 г., венгерская революция продержалась гораздо дольше революций в других землях и явилась заключительным аккордом в череде событий «весны народов», достигнув своего апогея в апреле 1849 г., когда национальное собрание в Дебрецене провозгласило лишение прав Габсбургов на венгерский престол. И потерпев поражение в августе того же года, капитулировав перед многократно превосходившей венгерское революционное войско военной силой. По всей Европе (а не только в других частях Габсбургской монархии) к 1849 г. революционная волна пошла на спад, тогда как в Венгрии она именно к этому времени достигла кульминации. Учитывая статус монархии Габсбургов как среднеевропейской великой державы и ключевое положение Венгрии в системе габсбургских владений, провозглашенный Кошутом ее выход из империи означал серьезный вызов всему европейскому миропорядку, установленному на Венском конгрессе по итогам наполеоновских войн в 1815 г. Ведь с выходом Венгрии реально обозначилась угроза разрушения империи, которая контролировала огромные территории (от Кракова до Дубровника с севера на юг и от Тироля до Буковины с запада на восток) и была одним из ключевых звеньев в «европейском концерте». Это прекрасно осознавалось и в Петербурге - Николаем I и его окружением, которые после долгих колебаний решились все же на военное вмешательство в дела соседней державы. Это осознавалось и в Англии, чье правительство отказалось принять эмиссаров революционной Венгрии и признать правительство Кошута. Как не признало его и правительство Второй Французской республики. Венгерская революция не могла победить (и стать первой победоносной демократической революцией в Средней Европе, открывающей перспективы новых преобразований в регионе) прежде всего потому, что главы больших европейских держав не были заинтересованы в разрушении монархии Габсбургов. Ведь она воспринималась ими как гарант европейского равновесия в силу своего срединного положения на континенте, к тому же в преддверии балканских османских владений, где уже попахивало нестабильностью, которая могла быть легко перенесена вглубь Европы.

В отличие от французской революции в том же 1848 г., революция в Венгрии (и - шире - в пределах Габсбургской монархии, включая ее чешские земли) носила ярко выраженный национальный характер. При этом дело не ограничивалось национальными задачами, венгерская революционная программа включала в себя требования далеко идущих социальных, экономических реформ, превращения абсолютистской монархии в конституционную. Нисколько не утрачивая своего национального характера, венгерская революция совершалась во имя фундаментальных интересов всех народов, проживавших на «землях венгерской короны» (в границах средневекового «королевства святого Стефана-Иштвана») и шире - в Австрийской империи. Не удивительно, что ее первые программные документы были с неподдельным интересом встречены и по достоинству оценены в либеральных, демократических кругах не только всей монархии Габсбургов, но и за ее пределами. Демократизация гражданского и избирательного права, провозглашение равноправия христианских конфессий, введение всеобщего налогообложения (упразднявшее средневековые привилегии дворянства), отмена крепостной зависимости крестьян, введение свободы печати - эти меры были полезны для национального развития всех народов земель «венгерской короны». Причем от отмены крепостничества и от всеобщего налогообложения особенно выигрывали именно сербы, словаки, румыны - преимущественно крестьянские по своей социальной структуре народы полиэтничной в то время Венгрии. Их национальные движения весной 1848 г. в целом развивались в русле общедемократической, антифеодальной и антиабсолютистской венгерской революции. Однако это было лишь начало широко развернувшегося демократического процесса, народы же ждали продолжения. Национальные элиты ожидали от революционного венгерского правительства закрепления за всеми народами, проживавшими в стране, специфических коллективных прав, создания условий для полноценного национального развития. Уже в первые месяцы революции они формулируют собственные программы. Речь в них шла не только о расширении сферы применения языков, создании культурных институтов, но и о политическом представительстве, о полноценной защите национальных интересов на разных уровнях власти.

Венгерское революционное правительство не было готово пойти навстречу специфическим (и справедливым!) требованиям национальных меньшинств. Оно исходило из принципа единой венгерской политической нации (включающей в себя людей, говоривших на разных языках) и полагало, что предоставление всем гражданам независимо от их национальности политических свобод и освобождение крестьян без выкупа автоматически решат все проблемы, удовлетворив основные чаяния национальных меньшинств и сделав их союзниками революционной Венгрии. Однако политические элиты славянских народов, а также румын смотрели иначе. Сталкиваясь с неуступчивостью венгерских лидеров, они радикализировали свои требования, все чаще заговаривали о территориальной автономии, а иногда и о федерализации Венгрии. Однако венгры решительно отстаивали целостность своего государства. В условиях существования на Балканах независимой Сербии предоставить автономию граничащей с ней Воеводине (с большим удельным весом сербского населения) означало бы первый шаг к ее отделению от Венгрии, и Лайош Кошут никак не хотел идти здесь на компромисс. Не мог он согласиться и с претензиями хорватского движения, быстро взявшего на вооружение требование полного отмежевания от земель «венгерской короны», превращения Хорватии в самостоятельный политический субъект в рамках Габсбургской монархии. Вызывали озабоченность и тесные связи трансильванских румын со своими соплеменниками, проживавшими по другую сторону Карпат, в Дунайских княжествах. В стремлении к построению своего национального государства венгерские лидеры действительно были склонны игнорировать политические устремления других народов и это привело в конечном итоге к серьезным конфликтам, вплоть до вооруженных столкновений на национальной почве, особенно острых в Трансильвании между венграми и румынами.
Как бы там ни было, участие национальных меньшинств в подавлении венгерской революции не соответствовало по большому счету подлинным интересам этих народов. Ведь на первый план в это время вышли лозунги, отнюдь не ориентировавшие на модернизацию. Не столько хорватская национальная идея, находившаяся еще на довольно ранних стадиях своего формирования, сколько австрийская охранительная имперская идеология определяла, например, взгляды бана Хорватии Елачича, который, как и другие южнославянские лидеры, оказался неспособен дать адекватные ответы на вызовы времени в интересах собственного народа. В свою очередь абсолютистская реакция Вены меньше всего была озабочена национальными чаяниями сербов и других югославян, хотя и сумела использовать энергию высвободившегося национализма в целях реставрации дореволюционных порядков. Только за считанные дни до поражения революции, 28 июля 1849 г., венгерское государственное собрание приняло (впервые в Европе!) закон о равноправии национальностей. Венгерская политическая элита впервые признала, что национальные меньшинства могут иметь и коллективные права, не угрожающие территориальной целостности страны. Венгерский характер государства сомнению не подвергался, в законе не было речи не только о федерализации многонациональной Венгрии, но даже о предоставлении меньшинствам территориальной автономии. Можно спорить о том, был ли закон о равноправии национальностей только тактическим маневром или свидетельствовал о действительном повороте в венгерском политическом мышлении. Очевидно лишь, что он появился слишком поздно, чтобы переломить ход событий: для создания единого фронта сопротивления Габсбургам и их союзникам уже не было ни времени, ни условий.

Все-таки главная линия водораздела в монархии Габсбургов пролегла в 1848-1849 гг. не столько между отдельными народами, сколько между феодально-абсолютистским режимом и постепенно вызревавшим в недрах австрийской монархии новым гражданским обществом. Но как бы то ни было, обострившиеся межэтнические противоречия так и не нашли своего разрешения. Это в корне перечеркнуло заманчивую перспективу, открывавшуюся перед венгерской революцией, полный успех которой (в условиях революционного подъема во Франции и Германии) был бы сопряжен с уничтожением венского абсолютизма и исчезновением самой империи, а потому неминуемо должен был привести к не менее радикальному, чем это было в эпоху наполеоновских войн, геополитическому сдвигу в среднеевропейском регионе, к кардинальной перестройке международных отношений и системы союзов во всей Европе. Можно, впрочем, говорить и о реальных плодах венгерской революции. Габсбурги, подавив ее, все же не решились пойти на восстановление крепостничества, и это позитивно сказалось на развитии экономики, не в последнюю очередь на национальных окраинах земель «венгерской короны». Позже, в начале 1860-х годов, ослабленный венский двор, столкнувшись с новыми вызовами (движение за объединение Италии, усиление Пруссии как потенциального центра объединения германских земель), согласился на некоторые конституционные реформы, осуществление которых входило в программы революционных сил, выступивших против абсолютизма в 1848 г.
Если же в ретроспективе прошедших 170 лет говорить сегодня об уроках событий 1848-1849 гг. в Венгрии, главное, что всё же стоит подчеркнуть: эти события впервые в европейской истории столь явно показали разрушительную силу национализма. Несовпадение целей национальных движений, выступавших со своими специфическими программами, вело к их столкновениям, приобретавшим драматический характер, невиданный до тех пор по своему разрушительному потенциалу. Факт остается фактом: венгерским революционерам поколения 1848 г. так и не удалось примирить интересы венгров с интересами славян и румын, и этим воспользовались Габсбурги, всегда умевшие играть на межэтнических противоречиях и успешно разыгравшие в целях подавления венгерской революции карту национализма.

Впоследствии это часто давало марксистам основания критиковать вождя венгерской революции Лайоша Кошута за национальную ограниченность, присущую пусть даже выдающимся, но «буржуазным» революционерам. Нельзя, однако, забывать, что Кошут позже в эмиграции критически осмыслял уроки 1848 года, выдвинув идею Дунайской Федерации, впрочем, весьма утопическую. Более того, он даже вступал в контакты с лидерами национальных движений других народов монархии Габсбургов, разрабатывал планы общей борьбы и проявлял при этом готовность к компромиссам, которой ему так не хватило в 1848-49 годах, что явилось едва ли не главной причиной поражения революции, имевшей некоторый шанс на реформирование всей империи на более конституционных и федеративных основаниях. Судя по тому, как развивалась в эмиграции венгерская политическая мысль после поражения революции, действительно можно говорить не о тактической уловке, а о принципиальных подвижках во взглядах части венгерской элиты на межэтнические отношения в Дунайском регионе, на возможности согласования общих и частных, узконациональных интересов. В свою очередь и лидеры движений национальных меньшинств проявляли определенную готовность к возобновлению диалога с венгерскими политиками. Сказалось, впрочем, и их разочарование в Габсбургах, отнюдь не пошедших после разгрома венгерской революции на удовлетворение чаяний тех или иных народов монархии.

Лайош Кошут до конца жизни сохранял непримиримость к Габсбургам, категорически отказывался вернуться на родину, пока они пребывают у власти, и умер в возрасте 92 лет в 1894 г. на чужбине, в итальянском Турине, оставаясь харизматичным лидером вполне легально функционировавшего в Венгрии в условиях австро-венгерского дуализма оппозиционного антигабсбургского крыла в венгерской политической жизни. Его тело было привезено для захоронения в Будапешт, и похороны превратились в грандиозную манифестацию. Однако важно иметь в виду, что уже в 1867 г., когда окрепшая венгерская (не эмигрантская) политическая элита во главе с Ференцем Деаком подписала соглашение с домом Габсбургов о разделении власти между Веной и Пештом и переходе к дуалистической форме управления империей, нация сделала иной выбор, и в том числе участники революции 1848 г. В отличие от своего национального героя Л. Кошута венгерская нация волею собственной новой элиты примирилась с венским двором. Показательна в этом смысле политическая эволюция другого великого венгра XIX в. - графа Дюлы Андраши. Человек, который в 1849 г. был заочно приговорен молодым императором Францем Иосифом к смертной казни, в 1871 г. был назначен им же министром иностранных дел дуалистической Австро-Венгерской монархии, причем он был по сути вторым по своему реальному влиянию человеком империи и едва ли не наиболее выдающимся министром иностранных дел в ее истории, одним из творцов Берлинского конгресса 1878 г., человеком, сменившим приоритеты и вектор внешней политики Дунайской державы - в сторону Балкан. Конечно, это привело к столкновению геополитических интересов Австро-Венгрии и России, повлияло на усиление напряженности в Средней Европе и не спасло в конечном итоге монархию Габсбургов, однако ее существование как одной из великих европейских держав было продлено еще на полстолетия. Сегодня в Венгрии чтут и Кошута, и Андраши, и тот и другой относятся к пантеону великих национальных политиков, и всем, кто хоть раз был в Будапеште, известно, что венгерский парламент находится на площади Кошута, тогда как одной из главных магистралей города можно по праву считать проспект Андраши. Все это лишний раз говорит о том, что историческая память о событиях 1848 г. уже не разделяет сегодня граждан страны. Наследие 1848 г. утратило к настоящему времени для венгров и свой революционизирующий потенциал, в эпоху государственного социализма сохранявшийся. В десятилетия правления Яноша Кадара, когда во главе страны стоял довольно прагматичный и даже не чуждый некоторым реформаторским веяниям коммунистический политик, культивирование традиций 1848 г. ставилось в очень узкие рамки и всецело контролировалось. Власти понимали, что этой революционной традиции легко можно придать антиправительственное и антироссийское звучание. Еще в 1951 г., т.е. до революции 1956 г., 15 марта было объявлено рабочим днем и оставалось им до 1989 г. Коммунистическая власть, хотя и не отмежевывалась всецело от наследия 1848 г., пошла на это, резонно опасаясь, что в этот день пройдут оппозиционные митинги. Пусть день был будний, они все равно происходили, в том числе и в эпоху Кадара, в 1973 г., в день 125-летия начала революции, когда полиции пришлось силой разгонять вышедшую на улицы молодежь.

Особая тема - участие России в подавлении венгерской революции. На протяжении многих десятилетий оно оставалось грузом, мешавшим историкам создавать картину безоблачных российско-венгерских отношений на протяжении веков - в эпоху коммунизма такая задача считалась политически актуальной. Иногда для того, чтобы рисовать более благостную картину, чем она была на самом деле, приходилось прибегать к мифологизации, поощряя создание мифов о русских солдатах и офицерах, переходивших на сторону революционной Венгрии (например, миф о пресловутом капитане Гусеве). Что же было на самом деле? Многим памятно определение России времен Николая I как «жандарма Европы». Как известно, к этому жесткому определению охотно прибегал и Маркс, так что некоторые его сочинения, где содержалась особенно острая критика царской политики, не публиковались или публиковались в очень ограниченных масштабах в советское время. Однако если обратиться к документам, ситуация покажется более сложной. Документы демонстрируют предельную осторожность царского двора, когда вставал вопрос о военном вмешательстве в дела соседней державы. Весьма показательна в этом смысле депеша военного министра А.И. Чернышева от 31 декабря 1848 г., адресованная генералу А.Н. Лидерсу, командующему корпуса российской армии, дислоцированного в Дунайских княжествах, неподалеку от Трансильвании, где разгорелись межэтнические распри и встал вопрос о вводе русских войск для защиты части населения, в первую очередь экономически влиятельную немецкую прослойку городов Херманштадта (Сибиу) и Кронштадта (Бращова). В документе отмечалось, что «Государь Император признает и теперь, как и прежде, неудобным вооруженное с нашей стороны вмешательство во внутренние дела Австрии, тем более что они клонятся, по-видимому, к благоприятной развязке; в таких обстоятельствах вступление войск наших, не вынужденное крайнею необходимостию, неминуемо затруднило бы общия в Европе политические отношения и могло бы служить на будущее время поводом к подобному вмешательству других правительств во вступление во внутренние дела соседних государств». Нежелание вмешиваться во внутренние дела соседней державы носило, таким образом, концептуальный характер. В Петербурге явно опасались, что перемещение части российских войск из Дунайских княжеств, где они находились с согласия их сюзерена - Османской империи в целях наведения порядка и пресечения революционных выступлений (и куда они также были введены лишь после долгих колебаний!), в Трансильванию по просьбе Вены может привести к нежелательному возникновению нового «европейского вопроса». То есть, иными словами, новых международных осложнений. Только реальная угроза полного краха Дунайской империи побудила Петербург сначала к краткосрочной отправке отрядов генерала Лидерса из Валахии в Южную Трансильванию, а затем и к согласию на большее - на направление в пределы Австрийской монархии через Галицию и словацкие земли 200-тысячной армии фельдмаршала Паскевича, перед которой, осознав неравенство сил, и сложила оружие венгерская революционная армия. Для того чтобы убедить Николая I в абсолютной необходимости этого шага, юный Франц Иосиф, как известно, сам ездил в Варшаву, чтобы встретиться с российским императором. Опубликована и переписка Николая I, относящаяся к 1848-1849 гг. Насколько сложнее подчас бытующих в историческом сознании стереотипов были реальные мотивы и конкретные обстоятельства подключения России к урегулированию тех или иных межэтнических споров и внутренних конфликтов за пределами своего государства.

Каковы были мотивы ввода русских войск на территорию соседней империи? Широко распространенные среди западных наблюдателей и комментаторов тех событий (включая Маркса) ссылки на панславистские устремления российской внешней политики не находят подтверждения в документах. Достаточно сказать, что предложение генерала Гёргея о передаче Венгрии под скипетр Российской империи с восхождением на ее трон одного из великих князей Романовых было сходу отвергнуто, хотя в случае принятия этого проекта русскими подданными автоматически стали бы все словаки и закарпатские русины. Речь шла, таким образом, не о защите родственных по языку или вере народов, чьи движения, кстати, тоже не всегда сохраняли лояльность своему законному императору из дома Габсбургов, а о принципе монархической солидарности. О заинтересованности в поддержании определенных общеевропейских устоев, в формировании которых была столь велика роль России, одной из главных победительниц Наполеона. Венгерская революция была воспринята в Петербурге как составная часть всеевропейского заговора против существующего миропорядка. Решающим аргументом в пользу вмешательства, когда надо было взвешивать на весах все «за» и «против», явились участие в венгерском движении польских революционеров и, более того, присутствие польских военачальников на командных должностях в венгерской революционной армии. Поляки воспринимались как главная центробежная сила в Российской империи. Что же касается поляков, стоявших во главе венгерских войск, то они продолжали оставаться деятелями собственного национально- освободительного движения, направленного на восстановление независимой Польши, разделенной между тремя империями. Как читаем в одном из военных донесений, генерал Юзеф Бем, по представлениям российских военных экспертов, планировал, «утвердив свою власть в Трансильвании», двинуть затем армию в другие земли, находившиеся под скипетром Габсбургов, - сначала в Буковину, а оттуда «перенести сколь можно скорее театр возмущения в Галицию». Очевидно, он мыслил полное и окончательное решение польского вопроса не иначе, как на руинах Габсбургской империи. А учитывая международную значимость «польского вопроса», это неизбежно затронуло бы и две другие монархии, разделившие Польшу - Россию и Пруссию. При этом заезжий польский революционный романтик Бем, судя по всему, недооценивал глубину венгеро-румынских противоречий, надеясь все-таки сделать румын союзником в борьбе против Габсбургов и каждый раз посрамляясь в своих ожиданиях.

В мемуарах российских офицеров-участников кампании 1849 г., даже в наиболее верноподданнических из них, где истоки венгерской революции виделись не в последнюю очередь в польском интриганстве, зачастую находит отражение уважительное отношение к революционным венграм как к достойному противнику. Николай I, честно выполнивший свои союзнические обязательства, по отзывам, рассчитывал на то, что храбро сражавшиеся венгерские офицеры будут амнистированы. Однако этого не произошло. Слишком велико было унижение, испытанное венским двором после серии военных неудач и необходимости обращаться за спасительной внешней помощью. Примерно 140 участников событий, включая нескольких плененных генералов и весьма умеренного премьер-министра первого революционного правительства графа Л. Баттяни, были казнены. Это не только вызвало крайне негативный резонанс в мире (организатор казней генерал Гайнау стал на первое время фактически невъездным в Англию и Францию), но и бросило тень на российское правительство как на косвенного соучастника расправы. Никакого политического выигрыша эта кампания Российской империи не принесла. Николай I после этого очень долго не принимал австрийского посла. А через считанные годы, с началом Крымской войны, когда Австрия заняла недружественную России позицию, оккупировав Дунайские княжества, она, по выражению одного из современников, удивила весь мир своей неблагодарностью, поскольку Франц Иосиф был обязан российскому вмешательству сохранением своей династии на престоле. Согласно одной красивой, но при этом вполне правдоподобной легенде, российский император, предчувствовавший резкое обострение отношений с монархией Габсбургов, разглядывая при посещении Варшавы памятник польскому королю Яну Собескому, снявшему осаду турками Вены в 1683 г., якобы изрек: «Собеский и я были самыми большими ослами в истории, поспешив на спасение Габсбургов, так и не пожелавших потом их по достоинству отблагодарить».

Александр СТЫКАЛИН

Прочитано 873 раз

Оставить комментарий

Убедитесь, что Вы ввели всю требуемую информацию, в поля, помеченные звёздочкой (*). HTML код не допустим.

ПЕЧАТНЫЕ ИЗДАНИЯ

ГАЗЕТА ПУТЕВОДИТЕЛЬ
Путеводитель по Венгрии с картой
Архив Архив

РЕКЛАМА

РК НА FACEBOOK

 
 

БУДАПЕШТ ТОП-10

  • 1. Прогулка по Площади героев
    1. Прогулка по Площади героев
  • 2. Прокатитесь на Подземке
    2. Прокатитесь на Подземке
  • 3. Выпейте ароматный капучино на берегу Дуная
    3. Выпейте ароматный капучино на берегу Дуная
  • 4. Поставьте свечку в Базилике Святого Иштвана
    4. Поставьте свечку в Базилике Святого Иштвана
  • 5. Полюбуйтесь величественным Парламентом
    5. Полюбуйтесь величественным Парламентом
  • 6. Проходя по Цепному мосту, бросьте монетку в Дунай
    6. Проходя по Цепному мосту, бросьте монетку в Дунай
  • 7. Поднимитесь на фуникулёре в Будайскую крепость
    7. Поднимитесь на фуникулёре в Будайскую крепость
  • 8. Пообедайте в Рыбацком бастионе
    8. Пообедайте в Рыбацком бастионе
  • 9. Омойте свое бренное тело в термальных водах
    9. Омойте свое бренное тело в термальных водах
  • 10. Посмотреть на вечерний город с горы Геллерт
    10. Посмотреть на вечерний город с горы Геллерт